— Что это? — поинтересовался Эллери. — Следы войны?

— Войны? — удивленно посмотрел на него Говард.

— И по-видимому, болезненные, если ты так страдаешь. Я даже подумал, что это хроническая травма. Но, выходит, у тебя не военное ранение?

— Я вообще не воевал.

Эллери улыбнулся:

— Что же, я тебя слушаю.

— А, да. — Говард поморщился и покачал правой ногой. — Не знаю, отчего мне взбрело в голову, будто тебе есть дело до моих проблем.

— Допустим, что есть.

Эллери догадался о внутренней борьбе и колебаниях Говарда.

— Ну, давай выкладывай, — предложил он, — облегчи душу.

И Говард точно с разбега бросился в воду.

— Эллери, два с половиной года назад я чуть было не выпрыгнул из окна.

— Понимаю, — отозвался Эллери, — но потом передумал.

Говард покраснел, хотя и не сразу.

— Я не лгу!

— А меня не волнуют твои драматические переживания. — Эллери вытряхнул трубку, постучав ею по столу.

Разбитое лицо Говарда напряглось и из красного сделалось синим.

— Пойми, Говард, — начал Эллери, — ты не исключение. Каждый из нас когда-нибудь хоть раз да помышлял о самоубийстве. И однако почти все, тьфу-тьфу, как бы не сглазить, живы и здоровы.

Говард уставился на него, сверкнув неповрежденным глазом.

— Знаешь, я не гожусь для исповедей. Но и ты зашел не с того конца. Суть здесь не в самоубийстве, у тебя иная проблема. Так что не старайся меня поразить.

Говард отвел взгляд, и Эллери хмыкнул.

— Ты мне нравишься, обезьяна. Ты понравился мне еще десять лет назад. Помнится, я тогда решил: ты — отличный парень, но отец у тебя чересчур властный и привык тобою помыкать. А с другой стороны, он мог бы вести себя и построже, не потакая тебе на каждом шагу. Да перестань щелкать челюстью, Говард. Я твоего отца не упрекаю. Все американские отцы таковы, ну, или большинство, и разница тут лишь в степени и личных особенностях.